45 лет назад, август 1968

[tetushka]

Этот рассказ опубликован в февральском номере журнала "Сибирские огни"

Девочка в окне

В Праге мы не ходили в музеи, а бродили по городу, заходили в пивнушки, сидели в скверах, будто мы не туристы, а жители, пусть всего на неделю. У мужа спрашивали дорогу, и я дразнилась, что он похож на местных любителей пива. У него всегда дорогу спрашивают, вид у него такой – всюду местный.

Жили мы на Вацлавской площади. В первый день видели демонстрацию – небольшую толпу людей, они что-то скандировали, не разобрать что. Присмотрелись к плакатам: против войны в Сирии – ну, это ладно, это ничего. На другой день снова митинг – в защиту Тибета. У статуи Вацлава часто митингуют.

На стене видели граффити – советские танки. В гостинице я включила компьютер и стала искать улицы, где танки шли в шестьдесят восьмом. Это было прямо здесь, под нашими окнами. Здесь они шли.

– А ты не знала? – спросил муж. – Я думал, ты нарочно выбрала эту гостиницу.

Тогда, в шестьдесят восьмом, из этого окна было видно, как чехи пытаются остановить танки руками, и сидячая демонстрация у статуи Вацлава, и плакат по-русски: «У нас есть убитые. Что ты скажешь своей маме?» Только тогда был август, деревья в листве. Я взялась за бронзовую ручку окна, и ладонь собственной своей памятью вспомнила другую ручку, так же лежавшую в ладони, и окно в другом городе, в другой стране.

Не помню, как назывался тот украинский город, кажется, Винница – или Умань? Гостиница старинной постройки: толстые стены, темные рамы, бронзовые завитушки дверных и оконных ручек. Я днями сидела на широком подоконнике, ждала маму, читала книги и жевала конфеты – в то время сахар считался полезным для сердца. Утром летнее солнце падало в мое окно, и штукатурка дома на другой стороне улицы нежно светилась изнутри, как шелковый абажур или яйцо на просвет.

Мама в том городе, Виннице – или Умани вела журналистское расследование. На заводе случилась авария, директор пытался свалить вину на инженера, хотя тот как раз предупреждал, что цех надо закрыть, в нем работать опасно. Теперь инженеру грозила тюрьма, он пожаловался в газету, и мама приехала его защищать. Точнее, не защищать, а разбираться.

К обеду мама возвращалась в гостиницу, мы шли в гастроном, покупали чего-нибудь: колбасы, молока, хлеба. Ели в номере или на лавочке в парке, играли в слова, болтали ногами, угощали голубей.

Как-то ночью меня разбудил необычный шум. Воздух дрожал и гудел, причем не снаружи, а внутри, в грудной клетке. Дверца шкафа открылась и качалась туда-сюда, мелькая в темноте зеркалом. Дребезжали оконные стекла, вибрировал пол. Я открыла окно, и грохот оглушил меня. Проснулась мама, подошла, обняла сзади, положила подбородок мне на макушку. Мы стояли и ждали, не зная чего. На улице было почти светло: то ли от фонарей, то ли от луны, не помню. Грохот и лязг стали ближе, справа показалось что-то темное и большое, во всю ширину улицы. Оно двигалось к нам.

– Танки, – сказала мама. – Просто много танков.

Широкие, намного шире обычных машин, они шли близко друг за другом, почему-то задом наперед. От них поднимался дым, едкий выхлоп, светло-серый в свете то ли фонарей, то ли луны. Я закашлялась, мама закрыла окно. Мы сидели на вибрирующем подоконнике, закутавшись в одеяло, долго сидели, пока не прошли танки.

Утром мы вышли купить чего-нибудь на завтрак. В гастроном было не пробраться, очередь стояла вдоль всего квартала и заворачивала за угол. Угрюмая, молчаливая очередь.

– Знаешь, за чем они стоят? – рассмеялась мама. – За солью, хлебом и спичками!

По тому, как она это сказала, было ясно: они глупые паникеры, а мы – молодцы. Мама нашла офицерскую столовую, показала удостоверение журналиста, нас впустили. До сих пор помню котлеты с картошкой, сероватые тарелки с синим ободом, доски пола, выкрашенные желтой краской, и мужчин в форме – совсем других, чем в обычных столовых. Было тихо, офицеры разговаривали вполголоса.

Я не знаю, чем кончилось мамино расследование, за кого заступилась ее статья: за инженера или директора. Мне хотелось, чтобы за инженера.

Через много лет я сопоставила даты: это было летом шестьдесят восьмого года. Мы видели танки, идущие в Чехословакию. Недавно один знакомый сказал мне, что их не могли пустить по городским улицам, гусеницы разворотили бы асфальт. Но я-то помню. Я и в кино с тех пор вижу танки иначе – они больше и куда страшней, чем кажутся на экране.

Под окном гостиницы шумела Вацлавкская площадь. Солнце отражалось от стены нашего дома – и штукатурка дома напротив отсвечивала теплым, шелковым сиянием. Я снова села к компьютеру, отыскала в давней кинохронике нашу гостиницу, в то время жилой дом. В кадре мелькнуло окно, в нем женщина, похожая на меня. Нет, не на меня, эта женщина была в точности моя мама. Та же прическа, такая же тонкая рука на темной раме. А возле нее, чуть впереди…

– Смотри, видишь, девочка! Ну вот же, волосы хвостиками. Ну вот же, видишь?

Я крутила видео снова и снова, муж всматривался в экран, качал головой:

– Это так падает тень. Останови кадр.

В неподвижном кадре девочки не было, она появлялась только в движении.

Муж подал салфетку, и я поняла, что плачу. Даже не плачу, просто слезы текут по щекам. Мне было нужно, почему-то очень нужно, чтобы в августе шестьдесят восьмого похожая на меня девочка стояла с мамой в Праге у окна, как я тогда в украинском городе – Виннице или Умани, не помню. Будто это я стояла здесь, смотрела вниз на Вацлавскую площадь. Я же помню, как отзывался под ребрами гул, дрожал подоконник. Я даже знаю, как пахло здесь – едким машинным выхлопом.

Муж подал мне еще салфетку, наклонился к экрану и сказал:

– Да, похоже на девочку, пожалуй…

Теперь, когда он перестал спорить, я увидела, что никакой девочки нет, – просто так падает тень.

Comments

[rezoner.livejournal.com]

Да. Когда родина в беде, нехрена такое печатать...

[tetushka.livejournal.com]

Хорошо, что напомнил. Приду домой, напишу в ЖЖ про московскую журналистку.

[polenova.livejournal.com]

А я помню танки 68-го года - видела в Прибалтике. Вот где мы эту колонну увидели - не знаю, не в Паланге же! Мы в Паланге были тогда. Но видела - факт, запомнила на всю жизнь.

[tetushka.livejournal.com]

Вот и я на всю жизнь. Не помнишь, их везли на тягачах?

[polenova.livejournal.com]

Нет, не помню. Мне семь лет было, да и смотрели мы издалека. Помню грохот и что было страшно. Родители ничего не объясняли, а мы своим детским коллективом решили что война началась, нам поэтому ничего не рассказывают.
Еще пограничников на пляже помню днем.

[tetushka.livejournal.com]

А напиши все и подробно. Ты же умеешь.

[mithrilian.livejournal.com]

Нифига они асфальт не разворачивали. По Москве-то они на парад своим ходом шли. Мы жили далеко от ст. Павелецкая-товарная, по нашей улице колонна танков всегда шла после парада. Ну, царапали они этот асфальт, не более. А потом пересекали трамвайные пути, и тоже ничего не было.

[tetushka.livejournal.com]

О, спасибо! Хотя так далеко их могли везти на тягачах, потому что ресурс у танков дорогой и не очень большой, как мне объяснили знающие люди. Я так до сих пор и не знаю, как они шли -- тягачи тоже дымят и сильно сотрясают землю.

[tetushka.livejournal.com]

Вот это страшно. Когда дети -- тогда по-настоящему страшно.

[sthinks.livejournal.com]

Очень хорошо.

[tetushka.livejournal.com]

Всех жалко. Просто совсем всех.

[vodolejka.livejournal.com]

Сильно.

[tetushka.livejournal.com]

Да, я только теперь смогла написать.